Туризм и отдых в Карелии!
Когда я понял, что я это я — была настоящая ночь. Мама-медведица затянула меня с братьями в самый центр берлоги и закрыла своей спиной наветренную сторону нашей норы, куда вместе с ветром часто залетали снежинки. В полной темноте я ощутил запах сладкого молока и стал наощупь искать своё место у мамы на «кухне». Когда сладкая тёплая еда наполнила меня, я заснул.
Не знаю, сколько времени безмятежная жизнь продолжалась. Мы только ели и спали. Иногда мама облизывала наши мордочки, которые были в молоке. Иногда я и сам облизывал мордочки моих братьев, которые сладко сопели во сне. Иногда в берлоге было холодно. В такие дни мы забирались маме под бок и прижимались к ней. Каждый хотел быть ближе всех к ней. Начиналась детская возня. Всё заканчивалось, когда мама просыпалась, накрывала нас сразу двумя лапами и прижимала к своему животу. Становилось очень тепло, и все засыпали.
В некоторые дни в берлоге становилось очень жарко. Мне хотелось посмотреть туда, откуда дует ветер. Я начинал ползти на яркий свет, но мама-медведица ловко подцепляла меня лапой и прижимала к себе, выбраться не было возможности.
Один раз один из моих братьев проскочил у мамы под лапой и почти выполз куда-то наружу. Вот тут досталось всем. Мама каждому отвесила изрядную оплеуху и затолкала нас в самый дальний угол берлоги. Мы сидели там и боялись пошевелиться. Сразу захотелось кушать, но никто не хотел первым ползти к маме. Мы начали скулить. Вначале редко, а потом хором, да так душевно, что мама сразу притянула нас к себе под бок, туда, где среди шерсти торчали заветные светлые, совсем без шерсти, сосочки. Меня мама притянула первым. И я понял: она любит меня больше всех. И я её тоже. Она самая славная. Всегда тёплая. Пушистая. Мягкая. У неё нежный сырой язык, которым она меня вылизывает, а я фыркаю от щекотки.
Иногда мне казалось, что берлога стала маленькой. И возиться в ней с братьями между сном и молоком становилось тесно. Но проверить это было некогда. Когда мы слишком сильно начинали ползать по маме и громко пищать, она резко прижимала нас к себе, вытягивала мордочку в сторону выхода из берлоги и настораживала уши. Мы замирали и смотрели на маму. Почему она нюхает воздух, который залетает внутрь? Почему она беспокоится и старается нас затянуть поглубже в нору?
В один из дней мы услышали новый звук. Я вначале подумал, что кто-то из братишек выбрался наружу и скулит там. Даже не скулит, а будто тявкает от того, что ему долго не дают молока. Но два моих братика были рядом. Мама в этот момент ощетинилась. Вся её шерсть встопорщилась. Она замерла. Мы с братьями тоже испугались. Наши ушки стали твёрдыми. А носами мы пытались вынюхать новые запахи.
Мы долго были неподвижными. Но в какой-то момент мама-медведица резко прижала нас лапой и задвинулась в самый дальний край берлоги. Наступила тишина, в которой мы слышали, как у мамы бьётся сердце. Тук-тук. Тук-тук… И в этот момент новый звук ворвался в наше жилище:
— Кунай, назад! Фу!
— Привяжи собаку, похоже, берлога!
Дальше была почти тишина, в которой слышалось только чьё-то дыхание, шаги и какие-то звуки. Мама замерла окончательно. Мы тоже.
Постепенно всё успокоилось. Чужие запахи и звуки ушли. Мы вдоволь накушались молока и заснули… Мне снилось, что мы с мамой плывём по молочному озеру. Оно сладкое, тёплое и бесконечное. Я сижу у мамы на спине. Она загребает своими лапами по молочной глади, и от этого всё вокруг становится цветным и красивым. Я иногда пытаюсь сползти по маминой шерсти в озеро. Но как только касаюсь лапкой молока, мне становится страшно, и я вновь забираюсь на самый верх маминой спины… Один раз я не удержался и упал прямо в молоко. Оно оказалось не тёплым, а холодным. Ледяным. Я запищал во весь голос, забарахтал лапками, но не смог разглядеть маму. Какая-то чёрная палка ткнула мне в мордочку. Что-то громко взорвалось. Молоко взлетело в воздух. И я проснулся.
Мама была рядом, но рычала. Оттеснила нас с братьями в глубь берлоги. Снаружи в нас тыкалась какая-то длинная палка. Она больно ударяла маму и иногда проскакивала в нашу сторону. В этот момент мама палку ловко перехватывала зубами и пыталась перекусить. Снаружи слышался шум. Кто-то кричал, и какие-то громкие «медвежата» тявкали и визжали без умолку. Палка вырывалась из маминой пасти и вылетала наружу, но почти сразу возвращалась и больно тыкала маму в спину.
В какой-то момент в берлогу просунулась мордочка незнакомого зверя. Не медведя. Он громко начал рычать и лаять. И почему-то схватил зубами маму за спину. Вот дурачок! Маму не нужно кусать! К ней нужно прижиматься! Зачем маму кусать? Глупый чужестранец!
Мама в этот момент развернулась и попыталась чужую мордочку подцепить когтями. Она была очень злая! Опять палка. Опять морда кусачего незнакомца. Опять мама злится. И так по кругу. Мне стало казаться, что это игра. Я даже попытался тоже схватить палку зубами, но мама оттолкнула меня в дальний край и так сильно, что я понял: это не игра. Мы с братьями замерли.
Один раз чужая громкая звериная морда вновь просунулась в нашу нору, схватила маму за заднюю лапу и резко потянула из берлоги. Там снаружи стоял крик, гам и бесконечный рык и лай. Мама не выдержала и выскочила наружу вслед за кусачим незнакомцем. Тут же раздался страшный гром. И ещё. И ещё! У меня потемнело в глазах, ушки мои прижались. Я закрыл голову лапами и забился под какую-то корягу, торчащую из стенки нашего убежища.
Снаружи крики не затихали. Вдруг в наш дом опять ворвался зверь и начал кусать нас с братьями. Мои братья решили бежать вслед за мамой и выскочили наружу. Чужая кусачая морда убежала за ними. Я замешкался. Я помню, что мама не хотела, чтобы мы выбирались из берлоги. Но стало страшно оставаться одному, и я выскочил. Мои братья неуклюже бежали между ёлок, а за ними бежал тот чужой лающий зверь. А мама оказалась рядом! Она лежала на снегу. Рядом с ней стояли незнакомцы, которые держали в своих лапах какие-то палки, от которых шел едкий и неприятных запах. Я подбежал к маме: «Мама! — закричал я и забрался к ней на спину. — Вот же оно! Белое озеро молока. Мама! Плыви!»
Вместо берлоги я оказался в странном вонючем мешке, который был завязан так, что мне было не посмотреть, что происходит вокруг. Незнакомцы грубо бросили меня куда-то, и я уловил запах мамы. Только почему-то мама уже не была тёплой и не облизывала меня. Я стал сильно скулить и надеяться, что мама меня услышит и вытащит из мешка, от которого шёл грубый незнакомый запах. В этот момент вдруг что-то затарахтело, и меня вместе с мешком сильно подбросило вверх. Так начался мой путь в новый мир.
Много часов я скулил. Звал маму. Пытался услышать своих братьев. Но вокруг были только скрежет техники, рёв моторов и жёсткие удары, когда меня вдруг подкидывало вверх. Потом всё стихло. Я тоже замер.
Кто-то поднял меня в мешке и вытряхнул в новую берлогу. Новый дом был неуютным. Он не из земли, травы или шерсти, а твёрдый. Даже когтем его нельзя было поцарапать. Он был холодным и пустым. Я стал скулить и ждать маму. Очень хотелось тепла и маминого молока. Скоро я услышал шаги. Незнакомец подошёл к моей «берлоге», поставил в неё какой-то круглый предмет, от которого шёл знакомый запах. Молоко! — догадался я. Подошёл и понюхал. Это не мамино молоко! Я испугался и отбежал к дальней стенке. Вновь начал скулить и звать маму. Так продолжалось несколько дней. Мне не приносили нового молока. Не приводили ко мне маму. Не было даже братьев. Я был один. В холодном железном доме, через щели в котором ко мне залетали снег и невыносимый пронзительный ветер. Силы мои заканчивались, и я всё чаще и дольше спал. В какой-то момент я уже даже не смог подползти к миске, чтобы понюхать — не мамино ли молоко теперь там?
Проснулся я от того, что кто-то держал меня на тёплых руках и просовывал в рот что-то похожее на мамину титьку. Но молоко оттуда лилось не мамино. Чужое. Я его глотал и плакал. Я ощущал, что мордочка моя сырая и холодная. И никто её не облизывает. Незнакомец выжал в меня всё молоко до последней капли и затолкал меня обратно в железный ящик.
Прошло несколько дней. Я привык к чужому молоку. Я его ел, затем забивался к задней стенке своего ящика и звал маму. Силы заканчивались, и я засыпал. Ел. Скулил. Спал. Ел. Скулил. Спал.
Разные незнакомцы приходили меня смотреть. Они светили на меня ярким светом и что-то обсуждали. Однажды меня забрали из моей железной берлоги. Опять посадили в мешок, бросили в кузов тарахтящей машины и повезли в неизвестном направлении.
Шум дороги резко оборвался. И я услышал громкий лай злых зверей. Тех, что приставали к нам с мамой в берлоге. Меня вытряхнули из мешка, и тут же на меня накинулись кусачие чужаки. Они хватали меня за лапы, за спину. Трепали за ухо. Я уворачивался, пытался убежать, но верёвка на шее не отпускала меня далеко. Когда стало совсем больно, я попытался отбиться от кусачих собак лапой. Они от этого стали ещё злее и кусали меня уже так, что из-под моей шерсти появлялось что-то красное и солёное. Совсем незнакомое. Мне стало очень больно. Я нашёл какую-то ямку и попробовал спрятаться в ней. Поджал под себя лапки и голову. Пусть кусают спину — это не так больно, как ушки. Большие двуногие, которые обычно дают мне молоко, всё прекратили. Собак отогнали в сторону. Меня же за верёвку оттянули в новую берлогу, которая была такой же пустой и холодной — ещё один железный ящик.
Наступила ночь. Я зализывал свою шерсть. Удивлялся, что кожа под шерстью стала солёной и покрытой корочками, которые были красными и постепенно чернели. Ночью было так больно, что я не смог спать.
Утром принесли молоко с кусочками чего-то внутри. Есть было страшно. Но очень хотелось. Я вылакал всю еду и сразу заснул. Мне снилась мама. В этот раз на её спине сидели мы с братишками. Мама опять плыла по молочному озеру. Она оборачивалась и широко нам улыбалась, растягивая свои розовые губы и язык в нелепой смешной гримасе.
Дни мои стали одинаковыми. Меня вытягивали за верёвку на улицу. Спускали на меня новых кусак-собак, которые почему-то сразу пытались сделать мне больно. Если я переставал бегать и замирал в одном месте — всё прекращалось. Собак уводили, меня оттаскивали в конуру, я кушал молоко с хлебом. Зализывал свою шерсть и быстрее засыпал, чтобы вновь встретиться с мамой.
Иногда я пытался сразу спрятаться от собак. Тогда приходили люди и начинали меня тыкать и бить палкой. Я вновь начинал бегать.
Собаки всё чаще добирались до моей кожи. Шерсти на спине оставалось мало — её почти всю повыдергивали. Да шкурка моя была совсем не такой, как при маме-медведице. Солёные корочки крови так сильно пропитывали шубку, что я не успевал привести её в порядок к новому дню.
Однажды у меня уже не осталось сил. Но собаки не отступали. И хозяева их не уводили. Я лёг и попытался не двигаться. Но меня вновь побили палкой и заставили бегать. В какой-то миг я изловчился и одну собаку схватил своими зубами. Я даже не знал, что так можно делать. Собака заверещала и убежала. А я ощутил вкус чужой крови. Все собаки, которые были рядом, замерли. Лаять не перестали, но и не спешили кусать меня. Я понял: «Я тоже могу кусаться!»
Так продолжалось несколько дней. Вкус чужой крови меня раззадоривал. У меня прибавлялось сил. И хотя я, как и раньше, уставал и мне приходилось спасаться в укромном месте, на моей шерсти оставался солёный вкус крови не только от моих ранок.
Закончилось всё плохо. Двулапые-двуногие люди вытащили меня из ящика. Прижали к земле. В пасть вставили палку и чем-то железным больно вцепились в мои главные зубы. Меня пронзила резкая и очень острая боль. Кровь брызнула из пасти наружу. Я попытался вырваться или кусать двуногих. Но палка в пасти не давала мне пошевелиться. Я заревел так, как никогда не ревел. Кровь наполняла мне гортань. Я вдыхал воздух с солёной густой жижей и плакал. Я вспомнил маму, братьев. Мне никогда не делали так больно. Пусть кусают. Пусть бьют палкой, но зачем делать так больно? Зачем?
Я долго лежал в своей будке и не шевелился. Кушать не мог. Не ощущал свои клыки. Их не было. Оставалось просто лежать. Слёзы стекали на мордочку. Текли мне на губы. Я ловил их языком. Они были такими же солёными и густыми, как кровь во рту. Но всё-таки я заснул. Мне не снилась мама. Ничего не снилось, кроме железной коробки, в которую меня вытряхнули из мешка и из стен которой постоянно выскакивали зубастые пасти и кусали меня со всех сторон. Было страшно. Было больно. Я вздрагивал и просыпался. Вокруг темно. Тихо. И совсем не пахнет молоком или мамой.
На следующий день собаки драли меня сильнее прежнего. Так драли, как будто злости в них накопилось за целый год. Я чувствовал, что на спине у меня уже нет меха, а собаки норовят схватить за надкусанные лоскуточки моей кожи. Я лёг на землю. Поджал лапки и мордочку. Меня били палкой, но я ничего не мог с собой поделать. Силы закончились. Остались только Боль и Страх, которые сильнее меня.
Прошло несколько дней. Я совсем ничего не ел. Хотелось спать. Только спать. Когда меня вновь тянули за верёвку к собакам, я не смог проснуться.
А проснулся я оттого, что вокруг всё гудело. Меня без мешка везли в железном ящике куда-то среди ёлок и других деревьев. Я лежал на спине. Смотрел на мир одним глазом и не шевелился. Вдруг всё стихло. Кто-то сильно потянул меня за холку и швырнул в самые густые ёлки. Затем опять загудел двигатель и потихоньку затих вдалеке. Остался только рассеивающийся острый запах бензина и дыма.
Я лежал в кустах, под ёлками. И ни о чём не думал. Мне было хорошо. Просто хорошо смотреть глазами на ветки деревьев. Тихо. Вокруг мягкий мох. Я пролежал так несколько дней. Очень хотелось пить. Но сил двигаться не было. Медленно перекатывая свою мордочку вперёд, я полз в поисках хотя бы маленькой лужицы. Воду нашёл и заснул прямо в луже. Мне опять снилась мама. Но плыли мы не по молочному озеру, а по быстрой реке. Я не сидел на маме. Я тоже плыл. Вода вдруг заплеснула меня с головой, и я проснулся.
Надо мной стоял двулапый человек. Он долго смотрел на меня. Куда-то ушёл. Потом их стало больше. Но они были другие. Не такие, как те, кто бил меня палкой. Эти гладили меня. Я не мог пошевелиться. Было страшно. Когда я закрывал глаза, мне казалось, что это мама рядом. Потом меня завернули во что-то мягкое и тёплое. Только мой носик торчал наружу. Мне показалось, что я вновь стал маленьким и мама держит меня лапами. Кто-то просунул между слоями одеяла свою руку, и я ощутил тонкие нежные пальцы совсем без когтей. Они медленно проводили по моей спине и аккуратно останавливались в том месте, где не было шерсти, а висел лоскут кожи с засохшей кровью. Мне вновь дали в рот соску, теперь очень похожую на маму и её молоко. Я кушал и спал. Мы долго куда-то ехали. Двуногие-двулапые больше не делали мне больно. Наоборот. Моя шёрстка вновь стала чистой. Спина, которую любили драть собаки, болела всё меньше и меньше.
Собаки теперь совсем не встречались. А люди были совсем не такими, как те, которые таскали меня за верёвку и били палкой. Конечно, я вначале всех боялся. А потом поверил: меня больше не будут кусать, рвать и бить. Потому что эти люди вокруг пришли от моей мамы-медведицы. Мама где-то там далеко, вместе с моими братиками. Она сама не может прибежать и отправила этих людей мне на помощь. Добрых и ласковых. Как и сама моя мама-медведица.
PS: Вы не поверите, но это подлинный рассказ маленького медвежонка, которому чуть больше одного года. Он живет в добром и безопасном месте — в Карельском зоопарке (https://vk.com/club163955363) в Сортавальском районе. Каждое утро его новая мама — Алена Красюкова, директор зоопарка, — приносит ему вкусные яблоки. А гости зоопарка покупают медвежонку фанерных рыбок, которые вешают на стенку рядом с вольером. Все деньги от продажи фанерных рыбок идут медвежонку в копилку — на персональные вкусности. Конечно, зоопарк может прокормить одного маленького мишутку, но ведь так приятно поддержать малыша, который потерял свою лесную маму и привыкает к новому дому! Не правда ли?
Поддержите малыша: https://kareliazoo.ru/#kids
Илья Тимин, 10-13 мая 2026.
#Карелия #Ёжик
